Неточные совпадения
— Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и сжавши крепко его руку, — не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит от
прежних грехов, и ревматизм в плече. Куды мне! Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных
мест. Храни бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати
на бедное сословие: и без того ему трудно при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, бог с ним.
Но вдруг
на место прежнего тюфяка был прислан новый начальник, человек военный, строгий, враг взяточников и всего, что зовется неправдой.
Что было делать с полковником? Чичиков решился отправиться сам поглядеть, что это за комиссии и комитеты; и что нашел он там, то было не только изумительно, но превышало решительно всякое понятье. Комиссия всяких прошений существовала только
на вывеске. Председатель ее,
прежний камердинер, был переведен во вновь образовавшийся комитет сельских построек.
Место его заступил конторщик Тимошка, откомандированный
на следствие — разбирать пьяницу приказчика с старостой, мошенником и плутом. Чиновника — нигде.
С наслаждением отыскал он головой
место на подушке, плотнее закутался мягким ватным одеялом, которое было теперь
на нем вместо разорванной
прежней шинели, тихо вздохнул и заснул глубоким, крепким, целебным сном.
Затем он снова схватился за камень, одним оборотом перевернул его
на прежнюю сторону, и он как раз пришелся в свое
прежнее место, разве немного чуть-чуть казался повыше.
Уж одно то показалось ему дико и чудно, что он
на том же самом
месте остановился, как прежде, как будто и действительно вообразил, что может о том же самом мыслить теперь, как и прежде, и такими же
прежними темами и картинами интересоваться, какими интересовался… еще так недавно.
— А? Так это насилие! — вскричала Дуня, побледнела как смерть и бросилась в угол, где поскорей заслонилась столиком, случившимся под рукой. Она не кричала; но она впилась взглядом в своего мучителя и зорко следила за каждым его движением. Свидригайлов тоже не двигался с
места и стоял против нее
на другом конце комнаты. Он даже овладел собою, по крайней мере снаружи. Но лицо его было бледно по-прежнему. Насмешливая улыбка не покидала его.
— Где, батюшка, Андрей Иваныч, нынче
место найдешь? Был
на двух
местах, да не потрафил. Все не то теперь, не по-прежнему; хуже стало. В лакеи грамотных требуют: да и у знатных господ нет уж этого, чтоб в передней битком набито было народу. Всё по одному, редко где два лакея. Сапоги сами снимают с себя: какую-то машинку выдумали! — с сокрушением продолжал Захар. — Срам, стыд, пропадает барство!
― Не угодно ли? ― Он указал
на кресло у письменного уложенного бумагами стола и сам сел
на председательское
место, потирая маленькие руки с короткими, обросшими белыми волосами пальцами, и склонив
на бок голову. Но, только что он успокоился в своей позе, как над столом пролетела моль. Адвокат с быстротой, которой нельзя было ожидать от него, рознял руки, поймал моль и опять принял
прежнее положение.
— Нет, недавно: года четыре. При старом барине мы всё жили
на своих
прежних местах, а вот опека переселила. Старый барин у нас был кроткая душа, смиренник, царство ему небесное! Ну, опека, конечно, справедливо рассудила; видно, уж так пришлось.
Он вышел и хлопнул дверью. Я в другой раз осмотрелся. Изба показалась мне еще печальнее
прежнего. Горький запах остывшего дыма неприятно стеснял мне дыхание. Девочка не трогалась с
места и не поднимала глаз; изредка поталкивала она люльку, робко наводила
на плечо спускавшуюся рубашку; ее голые ноги висели, не шевелясь.
Между старыми яблонями и разросшимися кустами крыжовника пестрели круглые бледно-зеленые кочаны капусты; хмель винтами обвивал высокие тычинки; тесно торчали
на грядах бурые прутья, перепутанные засохшим горохом; большие плоские тыквы словно валялись
на земле; огурцы желтели из-под запыленных угловатых листьев; вдоль плетня качалась высокая крапива; в двух или трех
местах кучами росли: татарская жимолость, бузина, шиповник — остатки
прежних «клумб».
Один Дикий-Барин не изменился в лице и по-прежнему не двигался с
места; но взгляд его, устремленный
на рядчика, несколько смягчился, хотя выражение губ оставалось презрительным.
Потом пошло все по-прежнему, то есть музыканты, караул — все стояло
на своих
местах.
Другое дело тунгусы, чукчи и прочие племена здешнего края: те, переходя с одного
места на другое, более удобное, почти никогда
на прежнее не возвращаются.
Японцы уехали с обещанием вечером привезти ответ губернатора о
месте. «Стало быть, о
прежнем, то есть об отъезде, уже нет и речи», — сказали они, уезжая, и стали отирать себе рот, как будто стирая
прежние слова. А мы начали толковать о предстоящих переменах в нашем плане. Я еще, до отъезда их, не утерпел и вышел
на палубу. Капитан распоряжался привязкой парусов. «Напрасно, — сказал я, — велите опять отвязывать, не пойдем».
Потом он поверил мне, что он, по распоряжению начальства, переведен
на дальнюю станцию вместо другого смотрителя, Татаринова, который поступил
на его
место; что это не согласно с его семейными обстоятельствами, и потому он просил убедительно Татаринова выйти в отставку, чтоб перепроситься
на прежнюю станцию, но тот не согласился, и что, наконец, вот он просит меня ходатайствовать по этому делу у начальства.
Он не был ни технолог, ни инженер; но он был твердой души прохвост, а это тоже своего рода сила, обладая которою можно покорить мир. Он ничего не знал ни о процессе образования рек, ни о законах, по которому они текут вниз, а не вверх, но был убежден, что стоит только указать: от сих
мест до сих — и
на протяжении отмеренного пространства наверное возникнет материк, а затем по-прежнему, и направо и налево, будет продолжать течь река.
Но была ли это вполне тогдашняя беседа, или он присовокупил к ней в записке своей и из
прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу решить, к тому же вся речь старца в записке этой ведется как бы беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою в виде повести, обращаясь к друзьям своим, тогда как, без сомнения, по последовавшим рассказам,
на деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа в тот вечер общая, и хотя гости хозяина своего мало перебивали, но все же говорили и от себя, вмешиваясь в разговор, может быть, даже и от себя поведали и рассказали что-либо, к тому же и беспрерывности такой в повествовании сем быть не могло, ибо старец иногда задыхался, терял голос и даже ложился отдохнуть
на постель свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали
мест своих.
Он случайно взглянул
на Ракитина; тот стоял неподвижно
на своем
прежнем месте у двери, внимательно вслушиваясь и всматриваясь, хотя и опустив глаза.
Он долго сидел
на своем
месте, крепко подперев обеими руками голову и все-таки кося глазами
на прежнюю точку,
на стоявший у противоположной стены диван.
На месте храма твоего воздвигнется новое здание, воздвигнется вновь страшная Вавилонская башня, и хотя и эта не достроится, как и
прежняя, но все же ты бы мог избежать этой новой башни и
на тысячу лет сократить страдания людей, ибо к нам же ведь придут они, промучившись тысячу лет со своей башней!
И не для торжества убеждений каких-либо понадобились тогда чудеса Алеше (это-то уже вовсе нет), не для идеи какой-либо
прежней, предвзятой, которая бы восторжествовала поскорей над другою, — о нет, совсем нет: тут во всем этом и прежде всего,
на первом
месте, стояло пред ним лицо, и только лицо, — лицо возлюбленного старца его, лицо того праведника, которого он до такого обожания чтил.
Он встал с очевидным намерением пройтись по комнате. Он был в страшной тоске. Но так как стол загораживал дорогу и мимо стола и стены почти приходилось пролезать, то он только повернулся
на месте и сел опять. То, что он не успел пройтись, может быть, вдруг и раздражило его, так что он почти в
прежнем исступлении вдруг завопил...
В семь часов вечера Иван Федорович вошел в вагон и полетел в Москву. «Прочь все
прежнее, кончено с
прежним миром навеки, и чтобы не было из него ни вести, ни отзыва; в новый мир, в новые
места, и без оглядки!» Но вместо восторга
на душу его сошел вдруг такой мрак, а в сердце заныла такая скорбь, какой никогда он не ощущал прежде во всю свою жизнь. Он продумал всю ночь; вагон летел, и только
на рассвете, уже въезжая в Москву, он вдруг как бы очнулся.
И хозяева Ильи, и сам Илья, и даже многие из городских сострадательных людей, из купцов и купчих преимущественно, пробовали не раз одевать Лизавету приличнее, чем в одной рубашке, а к зиме всегда надевали
на нее тулуп, а ноги обували в сапоги; но она обыкновенно, давая все надеть
на себя беспрекословно, уходила и где-нибудь, преимущественно
на соборной церковной паперти, непременно снимала с себя все, ей пожертвованное, — платок ли, юбку ли, тулуп, сапоги, — все оставляла
на месте и уходила босая и в одной рубашке по-прежнему.
Натоплено было так же, как и в
прежний раз, но в комнате заметны были некоторые перемены: одна из боковых лавок была вынесена, и
на место ее явился большой старый кожаный диван под красное дерево.
Все обращение его с нею приняло характер глубокого, нежного почтения и сдержанной покорности. Возражения
на ее слова,
прежняя комическая война с ней — уступили
место изысканному уважению к каждому ее слову, желанию и намерению. Даже в движениях его появилась сдержанность, почти до робости.
А главное в том, что он порядком установился у фирмы, как человек дельный и оборотливый, и постепенно забрал дела в свои руки, так что заключение рассказа и главная вкусность в нем для Лопухова вышло вот что: он получает
место помощника управляющего заводом, управляющий будет только почетное лицо, из товарищей фирмы, с почетным жалованьем; а управлять будет он; товарищ фирмы только
на этом условии и взял
место управляющего, «я, говорит, не могу, куда мне», — да вы только
место занимайте, чтобы сидел
на нем честный человек, а в дело нечего вам мешаться, я буду делать», — «а если так, то можно, возьму
место», но ведь и не в этом важность, что власть, а в том, что он получает 3500 руб. жалованья, почти
на 1000 руб. больше, чем прежде получал всего и от случайной черной литературной работы, и от уроков, и от
прежнего места на заводе, стало быть, теперь можно бросить все, кроме завода, — и превосходно.
Вступление в новые плоскости мира, конечно, разбивает
прежнюю ограниченность, оно разрушительно для грубого материализма (хотя
на его
место, быть может, ставит материализм же, лишь более утонченный), но оккультизм может оставаться атеистичен, поскольку, расширяя мир, он еще более замыкает его в себе.
Он взошел к губернатору, это было при старике Попове, который мне рассказывал, и сказал ему, что эту женщину невозможно сечь, что это прямо противно закону; губернатор вскочил с своего
места и, бешеный от злобы, бросился
на исправника с поднятым кулаком: «Я вас сейчас велю арестовать, я вас отдам под суд, вы — изменник!» Исправник был арестован и подал в отставку; душевно жалею, что не знаю его фамилии, да будут ему прощены его
прежние грехи за эту минуту — скажу просто, геройства, с такими разбойниками вовсе была не шутка показать человеческое чувство.
Как произошли осыпи? Кажется, будто здесь были землетрясения и целые утесы распались
на обломки.
На самом деле это работа медленная, вековая и незаметная для глаза. Сначала в каменной породе появляются трещины; они увеличиваются в размерах, сила сцепления уступает силе тяжести, один за другим камни обрываются, падают, и мало-помалу
на месте прежней скалы получается осыпь. Обломки скатываются вниз до тех пор, пока какое-либо препятствие их не задержит.
Ляховский чувствовал, как он проваливается точно в какую-то пропасть. Ведь все дела были
на руках у Альфонса Богданыча, он все
на свете знал, везде поспевал вовремя, и вдруг Альфонса Богданыча не стало… Кого Ляховский найдет теперь
на его
место? Вдобавок, он сам не мог работать по-прежнему. Фамилия Пуцилло-Маляхинский придавила Ляховского, как гора. Впереди — медленное разорение…
Времена изменились; теперь для русской каторги молодой чиновник более типичен, чем старый, и если бы, положим, художник изобразил, как наказывают плетьми бродягу, то
на его картине
место прежнего капитана-пропойцы, старика с сине-багровым носом, занимал бы интеллигентный молодой человек в новеньком вицмундире.
— Умалился корабль, очень умалился, — скорбно промолвил Николай Александрыч. — Которых
на земле не стало, которые по дальним
местам разошлись. Редко когда больше двадцати божьих людей наберется… Нас четверо, из дворни пять человек, у Варварушки в богадельне семеро. Еще человека два-три со стороны. Не
прежнее время, сестрица. Теперь, говорят, опять распыхались злобой
на божьих людей язычники, опять иудеи и фарисеи воздвигают бурю
на Христовы корабли. Надо иметь мудрость змиину и как можно быть осторожней.
Вскоре от высшего начальства из Петербурга вышло такое решение о скитах: им дозволено было оставаться по-прежнему только
на полгода, после этого времени они все непременно должны быть совершенно порушены; тем из скитских матерей, что приписаны были к обителям по последней ревизии, дозволено было оставаться
на их
местах, но со значительным уменьшением их строений.
Про былую тяжбу из-за пустошей миршенцы якимовским словом не поминали, хоть Орехово поле, Рязановы пожни и Тимохин бор глаза им по-прежнему мозолили. Никому
на ум не вспадало, во сне даже не грезилось поднимать старые дрязги — твердо помнили миршенцы, сколько бед и напастей из-за тех пустошей отцами их принято, сколь долго они после разоренья по миру ходили да по чужим
местам в нáймитах работали. Но вдруг ровно ветром одурь
на них нанесло: заквасили новую дежу
на старых дрождях.
Быть может, когда-нибудь в нем были устроены клумбы с цветами, о чем свидетельствовали земляные горбы, рассеянные по
местам, но
на моей памяти в нем росла только трава, и матушка не считала нужным восстановлять
прежние затеи.
Члены общества, точно сговорившись, умирают, сходят с ума, проворовываются, стреляются или вешаются, освобождается вакансия за вакансией, повышения следуют за повышениями, вливаются новые элементы, и, смотришь, через два года нет
на месте никого из
прежних людей, все новое, если только учреждение не распалось окончательно, не расползлось вкось.
— В
прежнее время люди жили веселее и не знали никаких предрассудков. Вот тогда, мне кажется, я была бы
на месте и жила бы полной жизнью. О, древний Рим!
— Что детки? Малы они, кумушка, еще неразумны, — отвечал Иван Григорьич. — Пропащие они дети без матери… Нестройно, неукладно в дому у меня. Не глядел бы… Все, кажись, стоит
на своем
месте, по-прежнему; все, кажется, порядки идут, как шли при покойнице, а не то… Пустым пахнет, кумушка.
Гагин ничего не отвечал ей; а она, с стаканом в руке, пустилась карабкаться по развалинам, изредка останавливаясь, наклоняясь и с забавной важностью роняя несколько капель воды, ярко блестевших
на солнце. Ее движенья были очень милы, но мне по-прежнему было досадно
на нее, хотя я невольно любовался ее легкостью и ловкостью.
На одном опасном
месте она нарочно вскрикнула и потом захохотала… Мне стало еще досаднее.
И вынула она тот аленькой цветочик из кувшина золоченого и хотела посадить
на место прежнее; но сам он вылетел из рук ее и прирос к стеблю
прежнему и расцвел краше
прежнего.
Здоровье матери было лучше
прежнего, но не совсем хорошо, а потому, чтоб нам можно было воспользоваться летним временем, в Сергеевке делались приготовления к нашему переезду: купили несколько изб и амбаров; в продолжение Великого поста перевезли и поставили их
на новом
месте, которое выбирать ездил отец мой сам; сколько я ни просился, чтоб он взял меня с собою, мать не отпустила.
Через три дня порядок восстановился, и мы поселились
на прежних наших
местах.
Александров остановил извозчика у Красных казарм, напротив здания четвертого кадетского корпуса. Какой-то тайный инстинкт велел ему идти в свой второй корпус не прямой дорогой, а кружным путем, по тем
прежним дорогам, вдоль тех
прежних мест, которые исхожены и избеганы много тысяч раз, которые останутся запечатленными в памяти
на много десятков лет, вплоть до самой смерти, и которые теперь веяли
на него неописуемой сладкой, горьковатой и нежной грустью.
— Все это я знаю очень хорошо, — произнесла Сусанна Николаевна, поднявшись с колен и опускаясь
на прежнее свое
место.
Бедная Сусанна еще более покраснела, но последовала за ним и уселась
на то
место, которое занимала Юлия Матвеевна при последнем объяснении с Егором Егорычем; он тоже занял свое
прежнее место.
— Я теперь собственно потому опоздал, что был у генерал-губернатора, которому тоже объяснил о моей готовности внести
на спасение от голодной смерти людей триста тысяч, а также и о том условии, которое бы я желал себе выговорить: триста тысяч я вношу
на покупку хлеба с тем лишь, что самолично буду распоряжаться этими деньгами и при этом обязуюсь через две же недели в Москве и других
местах, где найду нужным, открыть хлебные амбары, в которых буду продавать хлеб по ценам, не превышающим цен
прежних неголодных годов.
— По тому обстоятельству, — продолжал пристав, — что я, как вам докладывал, перехожу
на службу к господину Тулузову главноуправляющим по его откупам;
прежнего своего управляющего Савелия Власьева он прогнал за плутовство и за грубость и мне теперь предлагает это
место.